Татьяна Бек

Я не дам себя в обиду. Грозная, большая с виду, Я ему отвечу так:

Воды вешние, птицы нездешние. О побудь, весна, продержись! Вся я — новая! …Все вы

Ты жизни моей коснулся, Погладил ее, ушел. И долго скрипел и гнулся, Кричал, чтобы

Я надышалась — и за мною выдох. А до сих пор, беспечна и смела,

Властолюбие — темная ересь, Превращенная похоть и месть… Лучше пить. Лучше спать изуверясь, —

Ты, рожденная весной В мире солнечном и щедром, Чем кичилалсь? — Кривизной, Одиночеством, ущербом.

Я люблю этот холод осенний, Я люблю этой жизни зигзаги… Чем обиженней — тем

Длинная старинная винтовая лестница. Кружится, кружится — никогда не кончится. А внизу, за окнами,

Ты неверно живешь. Ты не видишь ни грушевых веток, Ни грошовых сандалий старухи, сидящей

Я любила неровню — дышала неровно К человеку, чей немолодой макинтош И дыряв, и

Вечно манили меня задворки И позабытые богом свалки… Не каравай, а сухие корки. Не

Я все тот же, все тот же огромный подросток.. Е. Рейн Ты, надевший впотьмах

Я из этого шумного дома, Где весь день голоса не смолкают, Где отчаянных глаз

Вдохновение — это не навык. Это — школьник, который влюблен. Не умею писать без

Ты меня исцелил. Ты вернул меня в детство, Где надежда прекрасна, как первая елка;

Я думала, мысли чеканя, Что больше меня не проймешь. Но тихое тайное ‘Таня’ В

В темном детстве, от старших в сторонке, Я читала, светлея лицом, Эту сказку о

Ты куда? Тебе нельзя, Переросток-недоумок. Это — страшная стезя Миражей, падений, рюмок. Погляди, как

Я дождю отпускаю грехи! — Нынче осень увидит спросонок, Как растет из древесной трухи

В свете памяти нерезком Мелочью не пренебречь… Плыл фрегат по занавескам, Тополь добивался встреч.

Ты, который шагал через горы, — Чтобы молча обняться при снеге, — Я твои

Я буду старой, буду белой, Глухой, нелепой, неумелой, Дающей лишние советы, ( Ну, словом,

Р. Сабитову В спецодежде и кепочке он, не вдаваясь в оттенки, Принесет вам багульник

Ты дура-замухрышка, Поэзия моя! Куда тебе до риска, Куда до соловья? Ты все поешь,

Взгляд беззлобен и сощурен, И лучист не по годам… Как сказал поэт Жигулин: —

В мире таинственном и простом Лыжною палкой звезду сшибали С неба — и ну

Было! Трамваи летели, как красные кони. Астра звезды расцветала на скатерти неба. Я прибегала

Вы о главном хотели бы? Нате ж. Как шальное окно на ветру, Я раскрыла

В кофейне, где клубится перебранка, Колдунья, но отчасти шарлатанка, Мне толковала про нездешний дух

1 Лоскутное одеяло, любимые лоскуты… Судьба меня одаряла сокровищами тщеты! Какие гнилые бревна, какая

Вы, кого я любила без памяти, Исподлобья зрачками касаясь, О любви моей даже не

В горы — туда и обратно, — Солнце, мозги набекрень… День, улыбаясь невнятно, Всем

Подойду и попрошу: — Точильщик, Наточи мне ножницы-ножи, Чтобы стали и острей и чище,

Все кончается! С каждой кончиной Жизнь уходит, пощады не зная. …Этот стол. Этот нож

В годы пространные, послевоенные, В доме, который построили пленные, Рядом с бараками, на пустыре

Тебя невзлюбила, себя — и подавно. И лавром не стала, поскольку не Дафна. А

Вот оно, по-арестантски голое, Вот оно, черное как беда… Я захлебнусь, не найдя глагола,

Ужасают недуг небывалый, Нелюбовь, каземат, полынья… — Что страшнейшее в мире? — Пожалуй, Это

Тебя любили — ты не верил им… Кусты шумели, как скитальцы. Пространство разминулось с

А.Г. Вот и кончена разлука. Ливнем разразилась тишь. — Школьная моя подруга, Ты на

Увидеть отдельно и вкупе Соседей по жизни живой… Я не помышляю о лупе —

Те, у кого душа холопья, Лишь за развязку любят сказки. А ты… Ты смотришь

Я не трачу себя понапрасну. Как фонарь на рассвете, я гасну, Если свет мой

Я не молодая, слава богу! Знать не знаю давнюю берлогу С окнами на северо-восток

В. Ш. Я расскажу тебе впотьмах, Вполголоса, скороговоркой Про город на семи ветрах, Стоящий

Я повзрослела! Как ни странно, Мне распахнулись двери мира С утратою ориентира И воцарением

Я не желаю тесниться в единой обойме С теми, кто ловит улыбку любого тиранства…

Я не замечала бы, Если бы не ты, Робкие, как жалобы, Первые цветы. Я

Засвети-ка рабочую лампу, Жизнь, висящая на волоске… Объявляю как вечному штампу Вызов великосветской тоске!

Замолчи, уймись, остановись! Будем жить, себя не объясняя, Как летит наискосок, но ввысь Птичья

Закат столетия свинцов… Мы не вполне живем на свете — Мы доживаем жизнь отцов,