Татьяна Бек

Было! Трамваи летели, как красные кони. Астра звезды расцветала на скатерти неба. Я прибегала

Вы о главном хотели бы? Нате ж. Как шальное окно на ветру, Я раскрыла

В кофейне, где клубится перебранка, Колдунья, но отчасти шарлатанка, Мне толковала про нездешний дух

1 Лоскутное одеяло, любимые лоскуты… Судьба меня одаряла сокровищами тщеты! Какие гнилые бревна, какая

Вы, кого я любила без памяти, Исподлобья зрачками касаясь, О любви моей даже не

В горы — туда и обратно, — Солнце, мозги набекрень… День, улыбаясь невнятно, Всем

Подойду и попрошу: — Точильщик, Наточи мне ножницы-ножи, Чтобы стали и острей и чище,

Все кончается! С каждой кончиной Жизнь уходит, пощады не зная. …Этот стол. Этот нож

В годы пространные, послевоенные, В доме, который построили пленные, Рядом с бараками, на пустыре

Тебя невзлюбила, себя — и подавно. И лавром не стала, поскольку не Дафна. А

Вот оно, по-арестантски голое, Вот оно, черное как беда… Я захлебнусь, не найдя глагола,

Ужасают недуг небывалый, Нелюбовь, каземат, полынья… — Что страшнейшее в мире? — Пожалуй, Это

Тебя любили — ты не верил им… Кусты шумели, как скитальцы. Пространство разминулось с

А.Г. Вот и кончена разлука. Ливнем разразилась тишь. — Школьная моя подруга, Ты на

Увидеть отдельно и вкупе Соседей по жизни живой… Я не помышляю о лупе —

Те, у кого душа холопья, Лишь за развязку любят сказки. А ты… Ты смотришь

Воистину — неистовый зачин. Кузнечики в траве возликовали, И среди наших огненных рябин Затрепетали

Утро вечера мудренее. Мудренее… Смешное слово. Но прошу вас, скажите снова: ‘Утро вечера мудреней’.

О, как тополя длинноноги — Серебряные с золотым… Давай по канатной дороге Над городом

Отцу Смотрят военные ели, Как у дороги, один, В широкополой шинели Он голосует на

Умирающий бесповоротно, Он надел на пижаму медаль… И раскрыты глаза, как полотна, На которых

Я не дам себя в обиду. Грозная, большая с виду, Я ему отвечу так:

Воды вешние, птицы нездешние. О побудь, весна, продержись! Вся я — новая! …Все вы

Ты жизни моей коснулся, Погладил ее, ушел. И долго скрипел и гнулся, Кричал, чтобы

Я надышалась — и за мною выдох. А до сих пор, беспечна и смела,

Властолюбие — темная ересь, Превращенная похоть и месть… Лучше пить. Лучше спать изуверясь, —

Ты, рожденная весной В мире солнечном и щедром, Чем кичилалсь? — Кривизной, Одиночеством, ущербом.

Я люблю этот холод осенний, Я люблю этой жизни зигзаги… Чем обиженней — тем

Длинная старинная винтовая лестница. Кружится, кружится — никогда не кончится. А внизу, за окнами,

Ты неверно живешь. Ты не видишь ни грушевых веток, Ни грошовых сандалий старухи, сидящей

Я любила неровню — дышала неровно К человеку, чей немолодой макинтош И дыряв, и

Вечно манили меня задворки И позабытые богом свалки… Не каравай, а сухие корки. Не

Я все тот же, все тот же огромный подросток.. Е. Рейн Ты, надевший впотьмах

Я из этого шумного дома, Где весь день голоса не смолкают, Где отчаянных глаз

Вдохновение — это не навык. Это — школьник, который влюблен. Не умею писать без

Ты меня исцелил. Ты вернул меня в детство, Где надежда прекрасна, как первая елка;

Я думала, мысли чеканя, Что больше меня не проймешь. Но тихое тайное ‘Таня’ В

В темном детстве, от старших в сторонке, Я читала, светлея лицом, Эту сказку о

Ты куда? Тебе нельзя, Переросток-недоумок. Это — страшная стезя Миражей, падений, рюмок. Погляди, как

Я дождю отпускаю грехи! — Нынче осень увидит спросонок, Как растет из древесной трухи

В свете памяти нерезком Мелочью не пренебречь… Плыл фрегат по занавескам, Тополь добивался встреч.

Ты, который шагал через горы, — Чтобы молча обняться при снеге, — Я твои

В. Ш. Я расскажу тебе впотьмах, Вполголоса, скороговоркой Про город на семи ветрах, Стоящий

Я повзрослела! Как ни странно, Мне распахнулись двери мира С утратою ориентира И воцарением

Я не желаю тесниться в единой обойме С теми, кто ловит улыбку любого тиранства…

Я не замечала бы, Если бы не ты, Робкие, как жалобы, Первые цветы. Я

Я не трачу себя понапрасну. Как фонарь на рассвете, я гасну, Если свет мой

Я не молодая, слава богу! Знать не знаю давнюю берлогу С окнами на северо-восток

Я то лягушкой, то царевной Глядела из-под челки гневной И миру говорила: — Мучь!

Я тебя разлюбила, глотатель Новостей, пирогов и сердец! Не творец, а бумагомаратель, Остроумец, домашний

…Я тебя люблю всего лишь, Но не знаю ни на грош. Что же ты