Иосиф Бродский

Сумерки. Снег. Тишина. Весьма тихо. Аполлон вернулся на Демос. Сумерки, снег, наконец, сама тишина

Снег идет, оставляя весь мир в меньшинстве. В эту пору — разгул Пинкертонам, и

Свивает осень в листьях эти гнезда. Здесь в листьях осень, стук тепла, плеск веток,

Снаружи темнеет, верней — синеет, точней — чернеет. Деревья в окне отменяет, диван комнеет.

I На прощанье — ни звука. Граммофон за стеной. В этом мире разлука —

Сначала в бездну свалился стул, потом — упала кровать, потом — мой стол. Я

Дворцов и замков свет, дворцов и замков, цветник кирпичных роз, зимой расцветших, какой родной

Смотритель лесов, болот, новый инспектор туч (без права смотреть вперед) инспектирует луч солнца в

В. Герасимову Боярышник, захлестнувший металлическую ограду. Бесконечность, велосипедной восьмеркой принюхивающаяся к коридору. Воздух принадлежит

Стог сена и загон овечий и дальше — дом полупустой — как будто движутся

Другое название стихотворения «Лесная баллада» Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам, вдоль

I Ноябрь. Светило, поднявшееся натощак, замирает на банке соды в стекле аптеки. Ветер находит

Ты не скажешь комару: ‘Скоро я, как ты, умру’. С точки зренья комара, человек

Темно-синее утро в заиндевевшей раме напоминает улицу с горящими фонарями, ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,

Ты, гитарообразная вещь со спутанной паутиной струн, продолжающая коричневеть в гостиной, белеть а-ля Казимир

Вослед за тем последует другой. Хоть, кажется, все меры вплоть до лести уж приняты,

Твой локон не свивается в кольцо, и пальца для него не подобрать в стремлении

Глава 1 Когда-нибудь, болтливый умник, среди знакомств пройдет зима, когда в Москве от узких

Если вдруг забредаешь в каменную траву, выглядящую в мраморе лучше, чем наяву, иль замечаешь

Топилась печь. Огонь дрожал во тьме. Древесные угли чуть-чуть искрились. Но мысли о зиме,

Вот я и снова под этим бесцветным небом, заваленным перистым, рыхлым, единым хлебом души.

Городок, лежащий в полях как надстройка почвы. Монарх, замордованный штемпелем местной почты. Колокол в

Только пепел знает, что значит сгореть дотла. Но я тоже скажу, близоруко взглянув вперед:

Точка всегда обозримей в конце прямой. Веко хватает пространство, как воздух — жабра. Изо

То не Муза воды набирает в рот. То, должно, крепкий сон молодца берет. И

Тихотворение мое, мое немое, однако, тяглое — на страх поводьям, куда пожалуемся на ярмо

Теперь, зная многое о моей жизни — о городах, о тюрьмах, о комнатах, где

Теперь я уезжаю из Москвы. Ну, Бог с тобой, нескромное мученье. Так вот они

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царстве все подозрительно: подпись, бумага, числа.

Теперь все чаще чувствую усталость, все реже говорю о ней теперь, о, помыслов души

В пустом, закрытом на просушку парке старуха в окружении овчарки — в том смысле,

В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой, и одна в углу говорила мне:

В прошлом те, кого любишь, не умирают! В прошлом они изменяют или прячутся в

X. В. Горенко В деревянном доме, в ночи беззащитность сродни отрешенью, обе прячутся в

Памяти Джанни Буттафавы I Я встретил тебя впервые в чужих для тебя широтах. Нога

Г. Гинзбургу-Воскову Ты уехал на юг, а здесь настали теплые дни, нагревается мост, ровно

В деревне, затерявшейся в лесах, таращусь на просветы в небесах — когда же загорятся

Сюзанне Зонтаг I Мокрая ко’новязь пристани. Понурая ездовая машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.

Коньяк в графине — цвета янтаря, что, в общем, для Литвы симптоматично. Коньяк вас

В деревне никто не сходит с ума. По темным полям здесь приходит труд. Вдоль

Геннадию Шмакову I Смятое за ночь облако расправляет мучнистый парус. От пощечины булочника матовая

В те времена, в стране зубных врачей, чьи дочери выписывают вещи из Лондона, чьи

В деревне Бог живет не по углам, как думают насмешники, а всюду. Он освящает

Вечер. Развалины геометрии. Точка, оставшаяся от угла. Вообще: чем дальше, тем беспредметнее. Так раздеваются

Победа Мондриана. За стеклом — пир кубатуры. Воздух или выпит под девяносто градусов углом,

Диане и Алану Майерс I. Брайтон-рок Ты возвращаешься, сизый цвет ранних сумерек. Меловые скалы

Вдоль темно-желтых квартир на неизвестный простор в какой-то сумрачный мир ведет меня коридор. И

Все эти годы мимо текла река, как морщины в поисках старика. Но народ, не

Осень. Оголённость тополей раздвигает коридор аллей в нашем не-именьи. Ставни бьются друг о друга.

Проснулся я, и нет руки, а было пальцев пять. В моих глазах пошли круги,

Карлу Профферу Каменный шприц впрыскивает героин в кучевой, по-зимнему рыхлый мускул. Шпион, ворошащий в