Иосиф Бродский

В этой комнате пахло тряпьем и сырой водой, и одна в углу говорила мне:

В прошлом те, кого любишь, не умирают! В прошлом они изменяют или прячутся в

X. В. Горенко В деревянном доме, в ночи беззащитность сродни отрешенью, обе прячутся в

Памяти Джанни Буттафавы I Я встретил тебя впервые в чужих для тебя широтах. Нога

Г. Гинзбургу-Воскову Ты уехал на юг, а здесь настали теплые дни, нагревается мост, ровно

В деревне, затерявшейся в лесах, таращусь на просветы в небесах — когда же загорятся

Сюзанне Зонтаг I Мокрая ко’новязь пристани. Понурая ездовая машет в сумерках гривой, сопротивляясь сну.

Коньяк в графине — цвета янтаря, что, в общем, для Литвы симптоматично. Коньяк вас

В деревне никто не сходит с ума. По темным полям здесь приходит труд. Вдоль

Геннадию Шмакову I Смятое за ночь облако расправляет мучнистый парус. От пощечины булочника матовая

В те времена, в стране зубных врачей, чьи дочери выписывают вещи из Лондона, чьи

В деревне Бог живет не по углам, как думают насмешники, а всюду. Он освящает

Вечер. Развалины геометрии. Точка, оставшаяся от угла. Вообще: чем дальше, тем беспредметнее. Так раздеваются

Победа Мондриана. За стеклом — пир кубатуры. Воздух или выпит под девяносто градусов углом,

Диане и Алану Майерс I. Брайтон-рок Ты возвращаешься, сизый цвет ранних сумерек. Меловые скалы

Вдоль темно-желтых квартир на неизвестный простор в какой-то сумрачный мир ведет меня коридор. И

Все эти годы мимо текла река, как морщины в поисках старика. Но народ, не

Осень. Оголённость тополей раздвигает коридор аллей в нашем не-именьи. Ставни бьются друг о друга.

Проснулся я, и нет руки, а было пальцев пять. В моих глазах пошли круги,

Карлу Профферу Каменный шприц впрыскивает героин в кучевой, по-зимнему рыхлый мускул. Шпион, ворошащий в

Узнаю этот ветер, налетающий на траву, под него ложащуюся, точно под татарву. Узнаю этот

Трехцветных птичек голоса, — хотя с нагих ветвей глядит зима во все глаза, хотя

В одиночке желание спать исступленье смиряет кругами, потому что нельзя исчерпать даже это пространство

Уже три месяца подряд под снегопад с аэродрома ты едешь в черный Петроград, и

Зачем опять меняемся местами, зачем опять, все менее нужна, плывет ко мне московскими мостами

Я начинаю год, и рвет огонь на пустыре иссохшей елки остов — обглоданного окуня

Восходящее желтое солнце следит косыми глазами за мачтами голой рощи, идущей на всех парах

Забор пронзил подмерзший наст и вот налег плечом на снежный вал, как аргонавт —

Зима, зима, я еду по зиме, куда-нибудь по видимой отчизне, гони меня, ненастье, по

Снова пришла лиса с подведенной бровью, снова пришел охотник с ружьем и дробью, с

Е.К. Я выпил газированной воды под башней Белорусского вокзала и оглянулся, думая, куды отсюда

Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь

Волосы за висок между пальцев бегут, как волны, наискосок, и не видно губ, оставшихся

Л. В. Лифшицу Я всегда твердил, что судьба — игра. Что зачем нам рыба,

Взгляни на деревянный дом. Помножь его на жизнь. Помножь на то, что предстоит потом.

Вместе они любили сидеть на склоне холма. Оттуда видны им были церковь, сады, тюрьма.

Я входил вместо дикого зверя в клетку, выжигал свой срок и кликуху гвоздем в

Пока срастаются твои бесшумно косточки, не грех задуматься, Волосенька, о тросточке. В минувшем веке

Поезд из пункта А, льющийся из трубы туннеля, впадает с гудением в раскинувшееся широко,

Шестой из «Двенадцати сонетов к Марии Стюарт» Иосифа Бродского — вызывающая перелицовка пушкинского «оригинала»:

Изучать философию следует, в лучшем случае, после пятидесяти. Выстраивать модель общества — и подавно.

На Карловом мосту ты улыбнешься, переезжая к жизни еженощно вагончиками пражского трамвая, добра не

Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос. Я вижу не то,

Второе Рождество на берегу незамерзающего Понта. Звезда Царей над изгородью порта. И не могу

Вот вам замерзший город из каменного угла. Геометрия оплакивает свои недра. Сначала вы слышите

Я шел сквозь рощу, думая о том, что сосны остаются за плечами, должно быть,

Всегда остается возможность выйти из дому на улицу, чья коричневая длина успокоит твой взгляд

Ветер оставил лес и взлетел до небес, оттолкнув облака в белизну потолка. И, как

Я родился и вырос в балтийских болотах, подле серых цинковых волн, всегда набегавших по

Все дальше от твоей страны, все дальше на восток, на север. Но барвинка дрожащий

Весы качнулись. Молвить не греша, ты спятила от жадности, Параша. Такое что-то на душу,