Владислав Ходасевич

Слепая сердца мудрость! Что ты значишь? На что ты можешь дать ответ? Сама томишься,

Палкой щупая дорогу, Бродит наугад слепой, Осторожно ставит ногу И бормочет сам с собой.

Мир на земле вечерней и грешной! Блещут лужи, перила, стекла. Под дождем я иду

Слышать я вас не могу. Не подступайте ко мне. Волком бы лечь на снегу!

И вот, там сидят женщины, плачущие по Тамузе. Иезекииль, 8:14 Идите и плачьте, О,

Смоленский рынок Перехожу. Полет снежинок Слежу, слежу. При свете дня Желтеют свечи; Всё те

Смотрю в окно – и презираю. Смотрю в себя – презрен я сам. На

Так! наконец-то мы в своих владеньях! Одежду — па пол, тело — на кровать.

Со слабых век сгоняя смутный сон, Живу весь день, тревожим и волнуем, И каждый

Н и ничек глаза таращит На вокзальные часы, Очень беспокоясь на счет Женственной своей

Воспоминанье прихотливо И непослушливо. Оно – Как узловатая олива: Никак, ничем не стеснено. Свои

Сойдя в Харонову ладью, Ты улыбнулась — и забыла, Все, что живому сердцу льстило,

Во дни громадных потрясений Душе ясней, сквозь кровь и боль, Неоцененная дотоль Вся мудрость

Бывало, думал: ради мига И год, и два, и жизнь отдам… Цены не знает

Святыня меркнущего дня, Уединенное презренье, Ты стало посещать меня, Как посещало вдохновенье. Живу один,

Запоздалая старуха, Задыхаясь, тащит санки. Ветер, снег. А бывало-то! В Таганке! Эх! Расстегаи –

Старым снам затерян сонник. Всё равно – сбылись иль нет. Ночью сядь на подоконник

Странник прошел, опираясь на посох, – Мне почему-то припомнилась ты. Едет пролетка на красных

Снег навалил. Всё затихает, глохнет. Пустынный тянется вдоль переулка дом. Вот человек идёт. Пырнуть

Песнь первая. Мордехай из Подовки Под вечер реб Мордехай, зерном торговавший в Подовке, Сел

Так бывает почему-то: Ночью, чуть забрезжат сны – Сердце словно вдруг откуда-то Упадает с

Так! Больше не скажу я ни увы! ни ах! Мне вечно горевать, вам слушать

Трудолюбивою пчелой, Звеня и рокоча, как лира, Ты, мысль, повисла в зное мира Над

А мне и волн морских прибой, Влача каменья, Поет летейскою струей, Без утешенья. Безветрие,

Заветные часы уединенья! Ваш каждый миг лелею, как зерно; Во тьме души да прорастет

Ухожу. На сердце — холод млеющий, Высохла последняя слеза. Дверь закрылась. Злобен ветер веющий,

Была туманной и безвестной, Мерцала в лунной вышине, Но воплощенной и телесной Теперь являться

Какое тонкое терзанье — Прозрачный воздух и весна, Ее цветочная волна, Её тлетворное дыханье!

Сладко жить в твоей, царевна, власти, В круге пальм, и вишен, и причуд. Ты

[Как мячик, ] скачет по двору [Вертлявый] воробей. Всё ты, мечта привычная, Поешь в

Молчи, склони свое лицо. Ночному страху нет ответа. Глубинней серого рассвета Твое жемчужное лицо.

Нет, больше не могу смотреть я Туда, в окно! О, это горькое предсмертье, —

То не прохладный дымок подмосковных осенних туманов, То не на грядку роняет листочки свои

Увы, дитя! Душе неутоленной Не снишься ль ты невыразимым сном? Не тенью ли проходишь

В беседе хладной, повседневной Сойтись нам нынче суждено. Как было б горько и смешно

В этих отрывках нас два героя, Незнакомых между собой. Но общее что-то такое Есть

В этом глупом Schweizerhof’e, Приготовившись к отъезду, Хорошо пить черный кофе С рюмкой скверного

В этой грубой каменоломне, В этом лязге и визге машин В комок соберись —

В городе ночью Тишина слагается Из собачьего лая, Запаха мокрых листьев И далекого лязга

Мясисто губы выдаются С его щетинистой щеки, И черной проволокой вьются Волос крутые завитки.

В каком светящемся тумане Восходит солнце, погляди! О, сколько светлых волхвований Насильно ширится в

Посвящается Муни Мои поля сыпучий пепел кроет. В моей стране печален страдный день. Сухую

Висел он, не качаясь, На узком ремешке. Свалившаяся шляпа Чернела на песке. В ладонь

В последний раз зову Тебя: явись На пиршество ночного вдохновенья, В последний раз: восхить

Сумерки снежные. Дали туманные. Крыши гребнями бегут. Краски закатные, розово-странные, Над куполами плывут. Тихо,

В тихом сердце — едкий пепел, В темной чаше — тихий сон. Кто из

В заботах каждого дня Живу,- а душа под спудом Каким-то пламенным чудом Живет помимо

Грубой жизнью оглушенный, Нестерпимо уязвленный, Опускаю веки я — И дремлю, чтоб легче минул,

Тамуза солнце средь неба недвижно стоит, изливая Света и блеска поток на поля и

Как волшебник, прихожу я Сквозь весеннюю грозу. Благосклонно приношу я Вам азийскую лозу. Ветку

I Редкое выдалось утро, каких выдается не много Даже весной, а весна — прекрасна