Владимир Бенедиктов

Поэта сердце в дар примите! Вот вам оно! в нем пышет жар. Молчите вы

Ночь немая, ночь Ерусалима В черных ризах шла невозмутимо, Обнимая с высоты Сиона Портики,

Ночь темна и тепла; Благодатная мгла На долины легла. Горы в дымке ночной Восстают

Как сон невинности, как ангелов молитва, Спокойна ночи тень; А завтра — грозная воспламенится

Братцы! Беда! Вот сближается с нашим фрегатом, Высясь горою над ним, роковая волна, Круто

В дни, когда в груди моей чувство развивалося Так свежо и молодо И мечтой

Нева, красавица — Нева! Как прежде, ты передо мною Блестишь свободной шириною, Чиста, роскошна

Давно сроднив с судьбой моей печальной Поэзии заносчивую блажь, Всегда был рад свой стих

Автору «Капли» Нет, не страшусь я гонителей гневных, Стану пред ними я твердой скалой,

Довольно и беглого взгляда: Воссел — вы узнали без слов — Средь зелени Летнего

Пиши, поэт! Слагай для милой девы Симфонии сердечные свои! Переливай в гремучие напевы Несчастный

Как привяжется, как прилепится К уму — разуму думка праздная, Мысль докучная в мозг

Нет, нет! Душа моя не может Любить и веровать вполне! Меня, красавица, тревожит Твоё

Нет! При распре духа с телом, Между верою и знаньем, Невозможно мне быть целым,

Нет, — смысла жизни не постиг, Кто в ней клянет недолготечность. Один блаженства полный

Когда на тебя устремляю Я взоры в сердечном бреду, — Где небо — я,

К Н-му Не трать огня напрасных убеждений О сладости супружнего венца, О полноте семейных

Не тот святитель настоящий И добрый пастырь душ земных, Кто облачен в покров блестящий,

Ты счастья сулишь мне. . Ох, знаю я, да! Что счастье? — Волненье! Тревога!

Авдотье Павловне Гартонг Наш край и хладен и суров, Покрыто небо мглой ненастной, И

Степенных мудрецов уроки затвердив, Как вредны пламенные страсти, С усилием я каждый их порыв

Напрасно, дева, бурю спрятать В мятежном сердце хочешь ты и тайну пламенной мечты Молчаньем

Нина, помнишь ли мгновенья, Как певец усердный твой, Весь исполненный волненья, Очарованный тобой, В

Набросать мне недавно случилось Повесть, что ли, в десяток страниц, Где немало на сцену

Люблю я Матильду, когда амазонкой Она воцарится над дамским седлом, И дергает повод упрямой

Долго, по целым часам над широкой рекою В думах сижу я и взоры на

И он угас. Он блеском парадокса Нас поражал, страдая и шутя, — И кто

Природа здешняя светла, Пышна, кудрява, лучезарна, Как прелесть женская — мила, И как прелестница

День счастливый, день прекрасный — Он настал — и полный клир, Душ отвёрстых клир

Полночь бьет. — Готово! Старый год — домой! Что-то скажет новый Пятьдесят седьмой? Не

Ударил ветр. Валы Евксина Шумят и блещут подо мной, И гордо вздулся парус мой

Она угасла — отстрадала, Страданье было ей венцом; Она мучительным концом Достигла светлого начала.

Веет негой ночь лукавая, В небесах луна горит И, меж тучек тихо плавая, Их

‘О господи! Как время-то идет!’ — Твердило встарь прабабушкино племя, И соглашался с этим

Была пора — сияли храмы, Под небо шли ряды колонн, Благоухали фимиамы, Венчался славой

Блюститель первого условья Всех наслаждений жизни сей, Вы — доктор наш, вы — страж

Лампадным огнем своим жизнь возбуждая, Сгоняя с земли всеобъемлющий мрак, Пошла было по свету

Я — гордый враг блистательной заразы Тщеславия, которым полон мир, — Люблю не вас,

Близко… Сердце встрепенулось; Ближе… ближе… Вот видна! Вот раскрылась, развернулась, — Храмы блещут: вот

Дума День гас, как в волны погружались В туман окрестные поля, Лишь храмы гордо

Хор готов. Вожатый ярый Вышел; волю ждал плечу: Заиграло; вспыхнул старый! Стал, моргнул, качнул

Вот он, муз приют любимый, Храм наук, обитель дев, Оком царственным хранимый Вертоград страны

Я вижу целый день мучение природы: Ладьями тяжкими придавленные воды Браздятся; сочных трав над

Я вижу рощу. Божий храм В древесной чаще скрыт глубоко. Из моря зелени высоко

В груди у юноши есть гибельный вулкан. Он пышет. Мир любви под пламенем построен.

Рассыпано много холмов полевых Из длани природы обильной; Холмы те люблю я; но более

Путеводною звездою Над пучиной бытия И ты сияешь предо мною, Дева светлая моя. О,

Мне были дороги мгновенья, Когда, вдали людей, в таинственной тиши, Ты доверял мне впечатленья

Белело море млечной пеной. Татарский конь по берегу мчал Меня к обрывам страшных скал

Есть муки непрерывные: не видно, Не слышно их, о них не говорят. Скрывать их

Кто там в поле ходит, звездочкой мелькая? Лишь одна на свете девушка такая! Машу