Иосиф Бродский

Самолёт летит на Вест, расширяя круг тех мест — от страны к другой стране,

Во время ужина он встал из-за стола и вышел из дому. Луна светила по-зимнему,

Не знает небесный снаряд, пронзающий сферы подряд (как пуля пронзает грудь), куда устремляет путь:

Л. и Н. Лифшиц I Безупречная линия горизонта, без какого-либо изъяна. Корвет разрезает волны

Не выходи из комнаты, не совершай ошибку. Зачем тебе Солнце, если ты куришь Шипку?

Спать, рождественский гусь, отвернувшись к стене, с темнотой на спине, разжигая, как искорки бус,

Не важно, что было вокруг, и не важно, о чем там пурга завывала протяжно,

М. Б. I Во вторник начался сентябрь. Дождь лил всю ночь. Все птицы улетели

Представь, что война окончена, что воцарился мир. Что ты еще отражаешься в зеркале. Что

Хотя не имеет смысла, деревья еще растут. Их можно увидеть в окне, но лучше

В брюхе Дугласа ночью скитался меж туч и на звезды глядел, и в кармане

Ночь, одержимая белизной кожи. От ветреной резеды, ставень царапающей, до резной, мелко вздрагивающей звезды,

Ниоткуда с любовью, надцатого мартобря, дорогой, уважаемый, милая, но не важно даже кто, ибо

Ничто не стоит сожалений, люби, люби, а все одно, — знакомств, любви и поражений

Отскакивает мгла от окон школы, звонят из-за угла колокола Николы. И дом мой маскарадный

Мы возвращаемся с поля. Ветер гремит перевернутыми колоколами ведер, коверкает голые прутья ветел, бросает

Мой Tелемак, Tроянская война окончена. Кто победил — не помню. Должно быть, греки: столько

Из слез, дистиллированных зрачком, гортань мне омывающих, наружу не пущенных и там, под мозжечком,

Осень — хорошее время, если вы не ботаник, если ботвинник паркета ищет ничью ботинок:

Скрип телег тем сильней, чем больше вокруг теней, сильней, чем дальше они от колючей

Отнюдь не вдохновение, а грусть меня склоняет к описанью вазы. В окне шумят раскидистые

Наступила зима. Песнопевец, не сошедший с ума, не умолкший, видит след на тропинке волчий

О этот искус рифмы плесть! Отчасти месть, но больше лесть со стороны ума —

Откуда к нам пришла зима, не знаешь ты, никто не знает. Умолкло все. Она

Памяти Федерико Гарсия Лорки Существует своего рода легенда, что перед расстрелом он увидел, как

О если бы птицы пели и облака скучали, и око могло различать, становясь синей,

Н. И. Желание горькое — впрямь! свернуть в вологодскую область, где ты по колхозным

А. Рутштейну Как вагоны раскачиваются, направо и налево, как кинолента рассвета раскручивается неторопливо, как

Ну, время песен о любви, ты вновь склоняешь сердце к тикающей лире, и все

Монументы событиям, никогда не имевшим места: Несостоявшимся кровопролитным войнам. Фразам, проглоченным в миг ареста.

Они вдвоем глядят в соседний сад, и мысленно в той комнате огромной уже давно.

Ну, как тебе в грузинских палестинах? Грустишь ли об оставленных осинах? Скучаешь ли за

Томасу Венцлова Развалины есть праздник кислорода и времени. Новейший Архимед прибавить мог бы к

Она надевает чулки, и наступает осень; сплошной капроновый дождь вокруг. И чем больше асфальт

Ноябрьским днём, когда защищены от ветра только голые деревья, а всё необнажённое дрожит, я

Отказом от скорбного перечня — жест большой широты в крохоборе! — сжимая пространство до

Он знал, что эта боль в плече уймется к вечеру, и влез на печку,

Вот я вновь посетил эту местность любви, полуостров заводов, парадиз мастерских и аркадию фабрик,

Чучело перепелки стоит на каминной полке. Старые часы, правильно стрекоча, радуют ввечеру смятые перепонки.

Чердачное окно отворено. Я выглянул в чердачное окно. Мне подоконник врезался в живот. Под

Октябрь — месяц грусти и простуд, а воробьи — пролетарьят пернатых — захватывают в

Захолустная бухта; каких-нибудь двадцать мачт. Сушатся сети — родственницы простыней. Закат; старики в кафе

Около океана, при свете свечи; вокруг поле, заросшее клевером, щавелем и люцерной. Ввечеру у

Оставив простодушного скупца, считающего выдохи и вдохи, войной или изгнанием певца доказывая подлинность эпохи,

Дом на отшибе сдерживает грязь, растущую в пространстве одиноком, с которым он поддерживает связь

Теперь так мало греков в Ленинграде, что мы сломали Греческую церковь, дабы построить на

Огонь, ты слышишь, начал угасать. А тени по углам — зашевелились. Уже нельзя в

Осенний вечер в скромном городке, Гордящемся присутствием на карте (топограф был, наверное, в азарте

Я заражен нормальным классицизмом. А вы, мой друг, заражены сарказмом. Конечно, просто сделаться капризным,

Металлический зов в полночь слетает с Петропавловского собора, из распахнутых окон в переулках мелодически

Северозападный ветер его поднимает над сизой, лиловой, пунцовой, алой долиной Коннектикута. Он уже не