Игорь Северянин

Никем не превзойденный мастер. Великий ритор и мудрец. Светило ледовитой страсти. Ловец всех мыслей,

Будь спокойна, моя деликатная, Робко любящая и любимая: Ты ведь осень моя ароматная, Нежно-грустная,

Мир с каждым днем живет убоже, Культура с каждым днем гнилей. К тебе взываю

Я погружу в букет душистый Лицо и душу погружу. И лес ресниц твоих пушистый,

Небо грустно и сиренево, Как моих мечтаний фон. Вновь дыханием осеннего Ветра парус оживлен.

Был май. На подстриженной Стрелке Уже продавали фиалки. Детишки играли в горелки, И нежились

Он длится, терпкий сон былого: Я вижу каждую деталь, Незначущее слышу слово, К сну

Бывают дни: я ненавижу Свою отчизну — мать свою. Бывают дни: ее нет ближе,

Бывают такие мгновения, Когда тишины и забвения, — Да, лишь тишины и забвения, —

Помню я вечер — все в слезах деревья; Белой вуалью закрылась земля; Небо бесцветно.

В моей душе — твоих строфа уст, И от строфы бесплотных уст Преображаюсь, словно

Поэма Лохвицкой «У моря», Где обрисован Петергоф, Мне грезы красочно узоря, Волшбит меня ажуром

В.Я.О. У Веры Яковлевны в доме, Взобравшемся под облака, Мы все, мы все имеем,

Рыцарям честным идейного мужества, Всем за свободу свершившим чудесное, Павшим со славой за дело

Царство Здравого Смысла — Твоя страна. Чуждо над нею нависла Моя луна. Все в

Сегодня я плакал: хотелось сирени, — В природе теперь благодать! Но в поезде надо,

Я пить люблю, пить много, вкусно, Сливаясь пламенно с вином. Но размышляю об одном

Над морем сидели они на веранде, Глаза устремив к горизонту. Виконт сомневался в своей

Зашалила, загуляла по деревне молодуха. Было в поле, да на воле, было в день

Изящная, среднего роста С головкою bronze-oxide, Она — воплощение тоста. Mais non, regardez, regardez![1]

Она была на казнь осуждена, Но в правоте своей убеждена; Отважную смутить могла ли

Лючинь печальная читала вечером ручьисто-вкрадчиво, Так чутко чувствуя журчащий вычурно чужой ей плач, И

Но соловей не величавей Меня, а все ж он — соловей, Чья песнь посвящена

Если прихоти случайной И мечтам преграды нет, — Розой бледной, розой чайной Воплоти меня,

Мне хочется уйти куда-то, В глаза кому-то посмотреть, Уйти из дома без возврата И

Они живут политикой, раздорами и войнами, Нарядами и картами, обжорством и питьем, Интригами и

Чем больше книг сухих, научных, Тем меньше лирики в сердцах. Чем больше лиц научно-скучных,

Белоликие монахини в покрывалах скорбно-черных, Что в телах таите, девушки, духу сильному покорных? И

Разум мой бесстрастен. Сердце бьется четко. Вспомнилось мне лето давнее в лесу. Только что

Что ни верста — все отдаленней Виктория, любовь моя! Что ни верста — я

Что такое — греза? Что такое — греза? Это мысль о розе. Но еще

Чайка летела над пасмурным морем, Чайка смотрела на хмурые волны: Трупы качались на них,

Что за счастье — быть вечно вдвоем! И ненужных не ждать визитеров, И окружных

Что — жизнь? грядущим упоенье И ожиданье лучших дней. А смерть — во всем

Когда бы быть царем великого народа, Мне выпало в удел, вошел бы я в

Лилово-розовые цикламены, Прохладно-сладкие, в пять лепестков, Неизменимые и в час измены Неизменяемой Мапоп Lescaut,

Блондинка с папироскою, в зеленом, Беспочвенных безбожников божок, Гремит в стихах про волжский бережок,

В букете дам Амьенскаго beau mond’a[1] Звучнее всех рифмует с резедой Bronze-oxide блондинка Эсклармонда,

Цветы не думают о людях, Но люди грезят о цветах… Цветы не видят в

В долине святой реки Крылят цветы-мотыльки, Крылят цветы-мотыльки Белоснежные. Из снега они торчат, Как

Вчера опять пророческое племя Пустилось в путь, забрав своих детей; У матерей созрел дюшес

Да, я хочу твоих желаний, Да, я люблю твое «люблю»! Но мы уйдем туда,

Как вкусен кофе утром летним В росисто-щебетном саду. За стадом, за быком последним Идет

Ты слышишь, Аллочка, как захрустели шины? Мы поднимаемся на снежные вершины. Каттарро ниже все.

Нередко в сумраке лиловом Возникнет вдруг, как вестник бед, Та, та, кто предана Орловым,

Графиня Крэлида Фиорлинг Изящных искусств министресса, Под чьим покровительством пресса Познала тропичный расцвет, Чье

Из лепестков цветущих розово-белых яблонь Чай подала на подносе девочка весен восьми. Шли на

Деревня спит. Оснеженные крыши — Развёрнутые флаги перемирья. Всё тихо так, что быть не

Десять лет — грустных лет!- как заброшен в приморскую глушь я. Труп за трупом

Она живет в глухом лесу, Его зовя зеленым храмом. Она встает в шестом часу,

Девятнадцативешней впечатления жизни несравненно новее, Несравненно острее, чем готовому встретить май тридцатой весны. Девятнадцативешней