Вероника Тушнова

Говоришь ты мне: Надоела грусть! Потерпи чуть-чуть, я назад вернусь. Хочешь ты любовь, Как

Ничего уже не объяснить, Что случилось- мы не знаем сами… И ещё пытаемся любить

Надо верными оставаться, до могилы любовь неся, надо вовремя расставаться, если верными быть нельзя.

Гонит ветер туч лохматых клочья, снова наступили холода. И опять мы расстаемся молча, так,

Ни в каких не в стихах, а взаправду, ноет сердце- лечи не лечи, даже

На рассветной поре туча спит на горе, залегла за хребтом ватным серым жгутом. На

Глаза твои хмурятся, горькие, мрачные, тянется, курится зелье табачное, слоятся волокна длинные, синие, смотрится

Нас дождь поливал трое суток. Три дня штурмовала гроза. От молний ежеминутных ломить начинало

Мы час назад не думали о смерти. Мы только что узнали: он убит. В

Где-то чавкает вязкая глина, и, как было во веки веков,— разговор журавлиного клина замирает

Ночами такая стоит тишина, стеклянная, хрупкая, ломкая. Очерчена радужным кругом луна, и поле дымится

Шкатулка заперта. И ключ потерян. И в общем в нем нужды особой нет: союз

Почему говорится: «Его не стало», если мы ощущаем его непрестанно, если любим его, вспоминаем,

Тропа, петляя и пыля, сбегает в темный буерак. Там душно пахнет конопля, там комарьем

Я в снегу подтаявшем, около ствола, гладенькую, мокрую шишку подняла. А теперь в кармане

Память сердца! Память сердца! Без дороги бродишь ты,- луч, блуждающий в тумане, в океане

Терпеливой буду, стойкой, молодой, назло судьбе! Буду жить на свете столько, сколько надобно тебе.

Шагаю хвойною опушкой, и улыбаюсь, и пою, и жестяной помятой кружкой из родничка лесного

Открываю томик одинокий — томик в переплёте полинялом. Человек писал вот эти строки. Я

Вся ночь без сна… А после, в роще, березовая тишина, и всё приемлемее, проще,

Есть признания,- их произносишь с трудом, для всего объясненья придумав заранее… Но большое и

Счастливо и необъяснимо происходящее со мной: не радость, нет — я не любима —

Осчастливь меня однажды, позови с собою в рай, исцели меня от жажды, подышать немного

Улыбаюсь, а сердце плачет в одинокие вечера. Я люблю тебя. Это значит — я

Тебе бы одарить меня молчанием суровым, а ты наотмашь бьешь меня непоправимым словом. Как

Запах леса и болота, полночь, ветер ледяной… Самолеты, самолеты пролетают надо мной. Пролетают рейсом

Опять утрами — лучезарный иней на грядках, на перилах, на траве. Оцепененье. Воздух дымно-синий.

У всех бывают слабости минуты, такого разочарованья час, когда душа в нас леденеет будто

Там далёко, за холмами синими, за угрюмой северной рекой, ты зачем зовёшь меня по

С тобой я самая верная, С тобой я самая лучшая, С тобой я самая

У мокрых камней выгибает волна литую покатую спину. Над черным хребтом Карадага луна истаяла

Так уж сердце у меня устроено — не могу вымаливать пощады. Мне теперь —

Всех его сил проверка, сердца его проверка, чести его проверка,- жестока, тяжка, грозна, у

У каждого есть в жизни хоть одно, свое, совсем особенное место. Припомнишь двор какой-нибудь,

Так было, так будет в любом испытанье: кончаются силы, в глазах потемнело, уже исступленье,

Резкие гудки автомобиля, сердца замирающий полет. В облаках белесой крымской пыли прячется нежданный поворот.

Тягучий жар на землю льется, томят извилины пути… К артезианскому колодцу бежит ребенок лет

Сутки с тобою, месяцы — врозь… Спервоначалу так повелось. Уходишь, приходишь, и снова, и

Пусть мне оправдываться нечем, пусть спорны доводы мои,- предпочитаю красноречью косноязычие любви. Когда волненью

Ты все еще тревожишься — что будет? А ничего. Все будет так, как есть.

Сто раз помочь тебе готова, Любую ложь произнести, Но нет же, нет такого слова,

Пусть друзья простят меня за то, что повидаться с ними не спешу. Пусть друзья

Ты ножик вынул не спеша, гордясь своим искусством, и с маху сталь в кору

Сто часов счастья… Разве этого мало? Я его, как песок золотой, намывала, собирала любовно,

Пускай лучше ты не впустишь меня, чем я не открою двери. Пускай лучше ты

Ты не любишь считать облака в синеве. Ты не любишь ходить босиком по траве.

Степь, растрескавшаяся от жара, не успевшая расцвести… Снова станция Баладжары, перепутанные пути. Бродят степью

Просторный лес листвой перемело, на наших лицах — отсвет бледной бронзы. Струит костёр стеклянное

Ты не горюй обо мне, не тужи,- тебе, а не мне доживать во лжи,

Спор был бесплодным, безысходным… Потом я вышла на крыльцо умыть безмолвием холодным разгоряченное лицо.

Пришла ко мне девочка с заплаканными глазами, с надеждой коснулась моей руки: -Ведь вы