Шарль Бодлер

Ех-vоtо [Дар по обету (лат.)] в испанском вкусе Хочу я для тебя, Владычицы, Мадонны,

Г-ну Эжену Фромантену по поводу одного зануды, который назвал себя его другом Он мне

Крылатый серафим, упав с лазури ясной Орлом на грешника, схватил его, кляня, Трясет за

Когда, небрежная, выходишь ты под звуки Мелодий, бьющихся о низкий потолок, И вся ты

Струится кровь моя порою, как в фонтане, Полна созвучьями ритмических рыданий, Она медлительно течет,

Отец еще дышал, кончины ожидая, А Гарпагон в мечтах уже сказал себе: «Валялись, помнится,

Люблю тот век нагой, когда, теплом богатый, Луч Феба золотил холодный мрамор статуй, Мужчины,

Есть запахи, чья власть над нами бесконечна: В любое вещество въедаются навечно. Бывает, что,

Леса дремучие, вы мрачны, как соборы, Печален, как орган, ваш грозный вопль и шум

Надпись для картины Эдуарда Мане Среди всех прелестей, что всюду видит глаз, Мои желания

На оголенный лоб чудовища-скелета Корона страшная, как в карнавал, надета; На остове-коне он мчится,

Средь шума города всегда передо мной Наш домик беленький с уютной тишиной; Разбитый алебастр

Виктору Гюго О город, где плывут кишащих снов потоки, Где сонмы призраков снуют при

Как иронический вопрос — Полночный бой часов на башне: Минувший день, уже вчерашний, Чем

Февраль, седой ворчун и враг всего живого, Насвистывая марш зловещий похорон, В предместьях сеет

Кто изваял тебя из темноты ночной, Какой туземный Фауст, исчадие саванны? Ты пахнешь мускусом

Буду петь тебя на новых струнах, О, юница, играющая В моем одиноком сердце. Оплету

Когда свинцовый свод давящим гнетом склепа На землю нагнетет, и тягу нам невмочь Тянуть

Я поражу тебя без злобы, Как Моисей твердыню скал, Чтоб ты могла рыдать и

Когда в давящей тьме ночей, Христа заветы исполняя, Твой прах под грудою камней Зароет

Я — сумрачный король страны всегда дождливой, Бессильный юноша и старец прозорливый, Давно презревший

С еврейкой бешеной простертый на постели, Как подле трупа труп, я в душной темноте

Пусть искажен твой лик прелестный Изгибом бешеных бровей — Твой взор вонзается живей; И,

Душа, тобою жизнь столетий прожита! Огромный шкап, где спят забытые счета, Где склад старинных

Белая девушка с рыжей головкой, Ты сквозь лохмотья лукавой уловкой Всем обнажаешь свою нищету

Луна уже плывет медлительно и низко. Она задумалась, — так, прежде чем уснуть, В

Где тисы стелют мрак суровый, Как идолы, за рядом ряд, Вперяя в сумрак красный

Прекрасно солнце в час, когда со свежей силой Приветом утренним взрывается восток. — Воистину

Вы помните ли то, что видели мы летом? Мой ангел, помните ли вы Ту

Природа — строгий храм, где строй живых колонн Порой чуть внятный звук украдкою уронит;

Мой Демон — близ меня, — повсюду, ночью, днем, Неосязаемый, как воздух, недоступный, Он

А Бог — не сердится, что гул богохулений В благую высь идет из наших

Постели, нежные от ласки аромата, Как жадные гроба, раскроются для нас, И странные цветы,

Как птица, радостно порхая вкруг снастей, Мой дух стремился вдаль, надеждой окрыленный, И улетал

Я — трубка старого поэта; Мой кафрский, абиссинский вид, — Как любит он курить,

Не раз раздастся звон потешных бубенцов; Не раз, целуя лоб Карикатуры мрачной, Мы много

Паскаль носил в душе водоворот без дна. — Все пропасть алчная: слова, мечты, желанья.

Подражание Лонгфелло I Маниту, жизни Властелин, Сошел с заоблачных вершин На беспредельный луг зеленый,

Лишь Смерть утешит нас и к жизни вновь пробудит, Лишь Смерть — надежда тем,

Любовница дворцов, о, муза горьких строк! Когда метет метель, тоскою черной вея, Когда свистит

Твой взор загадочный как будто увлажнен. Кто скажет, синий ли, зеленый, серый он? Он

Служанка скромная с великою душой, Безмолвно спящая под зеленью простой, Давно цветов тебе мы

Я расскажу тебе, изнеженная фея, Все прелести твои в своих мечтах лелея, Что блеск

Богини волосы безумно в горсть собрав, Ты полон ловкости и смелости небрежной, Как будто

Твои черты, твой смех, твой взор Прекрасны, как пейзаж прекрасен, Когда невозмутимо ясен Весенний

Когда, небрежная, выходишь ты под звуки Мелодий, бьющихся о низкий потолок, И вся ты

Тебя, как свод ночной, безумно я люблю, Тебя, великую молчальницу мою! Ты — урна

О, созерцай, душа: весь ужас жизни тут Разыгран куклами, но в настоящей драме Они,

В груди у всех, кто помнит стыд И человеком зваться может, Живет змея, —

Тебе мои стихи! когда поэта имя, Как легкая ладья, что гонит Аквилон, Причалит к

Скажи, ты видел ли, как гордая Диана Легко и весело несется сквозь леса, К