Иннокентий Анненский

Пусть травы сменятся над капищем волненья И восковой в гробу забудется рука, Мне кажется,

Памяти Апухтина Я устал от бессонниц и снов, На глада мои пряди нависли: Я

Je suis le roi d’une tenebreuse vallee. Stuart Marrill {*} {* Я король сумрачной

Игра природы в нем видна, Язык трибуна с сердцем лани, Воображенье без желаний И

Умолк в тумане золотистом Кудрявый сад, и птичьим свистом Он до зари не зазвучит;

Веселый день горит… Среди сомлевших трав Все маки пятнами — как жадное бессилье, Как

Под беломраморным обличьем андрогина Он стал бы радостью, но чьих-то давних грез. Стихи его

1 С душой печальною три тени неразлучны, Они всегда со мной, и вечно их

Так нежно небо зацвело, А майский день уж тихо тает, И только тусклое стекло

Мундирный фрак и лавр артиста Внести хотел он в свой девиз, И в наказанье

О Майя, о поток химер неуловимых, Из сердца мечешь ты фонтан живых чудес! Там

Среди полуденной истомы Покрылась ватой бирюза… Люблю сквозь первые симптомы Тебя угадывать, гроза… На

В нем Совесть сделалась пророком и поэтом, И Карамазовы и бесы жили в нем,

Над синим мраком ночи длинной Не властны горние огни, Но белы скаты и долина.

Тоска глядеть, как сходит глянец с благ, И знать, что всё ж вконец не

О ты, чей светлый взор на крыльях горней рати Цветов неведомых за радугой искал

Молоточков лапки цепки, Да гвоздочков шапки крепки, Что не раз их, Пустоплясых, Там позастревало.

Если на розу полей Солнце Лагора сияло, Душу ее перелей В узкое горло фиала.

MCMVI Dis manibusque sacrum {*} {*Богам и теням умерших предков приношение (лат.). — Ред.}

Тают зеленые свечи, Тускло мерцает кадило, Что-то по самые плечи В землю сейчас уходило,

О ты, которая на миг мне воротила Цветы весенние, благословенна будь. Люблю я, лучший

Когда для всех меня не станет меж живыми, С глазами, как жуки на солнце,

Когда б не смерть, а забытье, Чтоб ни движения, ни звука… Ведь если вслушаться

С тех пор, как истины прияли люди свет, Свершилось 1618 лет. На небе знойный

Юноша Магали, моя отрада, Слышишь: льются звуки скрипки. Это — тихая обада Ясной ждет

Для чего, когда сны изменили, Так полны обольщений слова? Для чего на забытой могиле

Глаза открыты и не видят… Я — мертвец… Я жил… Теперь я только падаю…

В тумане волн и брызги серебра, И стертые эмалевые краски… Я так люблю осенние

Когда, влача с тобой банальный разговор Иль на прощание твою сжимая руку, Он бросит

Пускай избитый зверь, влачася на цепочке, Покорно топчет ваш презренный макадам, Сердечных ран своих

Над высью горной Тишь. В листве, уж черной, Не ощутишь Ни дуновенья. В чаще

Неустанно ночи длинной Сказка черная лилась, И багровый над долиной Загорелся поздно глаз; Видит:

Сигурда больше нет, Сигурда покрывает От ног до головы из шерсти тяжкий плат, И

(ОД. II, Когда б измена красу губила, Моя Барина, когда бы трогать То зубы

Весна В жидкой заросли парка береза жила, И черна, и суха, как унылость… В

Над светлым озером Норвегии своей Она идет, мечту задумчиво лелея, И шею тонкую кровь

Облака плывут так низко, Но в тумане всё нежней Пламя пурпурного диска Без лучей

Когда на бессонное ложе Рассыплются бреда цветы, Какая отвага, о Боже, Какие победы мечты!..

Часы не свершили урока, А маятник точно уснул, Тогда распахнул я широко Футляр их

Крадущий у крадущего не подлежит осуждению. Из Талмуда О белый Валаам, Воспетый Скорпионом С

Цвести средь немолчного ада То грузных, то гулких шагов, И стонущих блоков, и чада,

На белом небе всё тусклей Златится горняя лампада, И в доцветании аллей Дрожат зигзаги

Как я любил от городского шума Укрыться в сад, и шелесту берез Внимать, в

Там на портретах строги лица, И тонок там туман седой, Великолепье небылицы Там нежно

Мы на полустанке, Мы забыты ночью, Тихой лунной ночью, На лесной полянке… Бред —

ПЕро нашло мозоль… К покою нет возврата: ТРУдись, как А-малю, ломая А-кростих, ПО ТЕМным

Dum careo veris, gaudia falsa juvant. Ovidius. {*} Посвящается сыну ПРЕДИСЛОВИЕ Трагедия Лаодамии взята

Сыну Ты любишь прошлое, и я его люблю, Но любим мы его по-разному с

Когда под черными крылами Склонюсь усталой головой И молча смерть погасит пламя В моей

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА Кормилица (II) Ясон, царь фессалийский (II) Дядька (III) Эгей, царь афинский (III)

И пылок был, и грозен День, И в знамя верил голубое, Но ночь пришла,