Евгений Евтушенко

Все, ей-богу же, было бы проще и, наверно, добрей и мудрей, если б я

Возле Братска, в посёлке Анзёба, плакал рыжий хмельной кладовщик. Это страшно всегда до озноба,

Лучшие из поколения, цвести вам — не увядать! Вашего покорения бедам — не увидать!

Из воды выходила женщина, удивленно глазами кося. Выходила свободно, торжественно, молодая и сильная вся.

Соленые брызги блестят на заборе. Калитка уже на запоре. И море, дымясь, и вздымаясь,

К добру ты или к худу, решает время пусть. Но лишь с тобой побуду,

Ночь, как раны, огни зализала. Смотрят звезды глазками тюрьмы, ну а мы под мостом

Качался старый дом, в хорал слагая скрипы, и нас, как отпевал, отскрипывал хорал. Он

Людей неинтересных в мире нет. Их судьбы — как истории планет. У каждой все

Твердили пастыри, что вреден и неразумен Галилей, но, как показывает время: кто неразумен, тот

Помню-где-то и когда-то у таежного ручья уронил я тиховато: «Люди – родина моя». Но

Мы — карликовые березы. Мы крепко сидим, как занозы, у вас под ногтями, морозы.

Работая локтями, мы бежали,- кого-то люди били на базаре. Как можно было это просмотреть!

Памяти Владимира Высоцкого Бок о бок с шашлычной, шипящей так сочно, киоск звукозаписи около

Белые ночи — сплошное «быть может»… Светится что-то и странно тревожит — может быть,

Стихотворенье надел я на ветку. Бьется оно, не дается ветру. Просишь: «Сними его, не

Благословенна русская земля, открытая для доброго зерна! Благословенны руки ее пахарей, замасленною вытертые паклей!

Глядел я с верным другом Васькой, укутан в теплый тетин шарф, и на фокстроты,

Большая ты, Россия, и вширь и в глубину. Как руки ни раскину, тебя не

Будь, Россия, всегда Россией И не плачь, припав к другим на грудь. Будь свободной,

Был я столько раз так больно ранен, добираясь до дому ползком, но не только

Будил захвоенные дали рев парохода поутру, а мы на палубе стояли и наблюдали Ангару.

Бывало, спит у ног собака, костер занявшийся гудит, и женщина из полумрака глазами зыбкими

Я на пароходе «Фридрих Энгельс», ну а в голове — такая ересь, мыслей безбилетных

Помню дальнюю балку, мостик ветхий, гнилой и летящую бабу на кобыле гнедой. В сером

По правилам корриды трусливому быку вместо обычных — розовых — в знак презрения всаживают

Что заставляет крановщицу Верочку держать черемухи застенчивую веточку, и веточкой дышать, и сразу делаться,

Что знает о любви любовь, В ней скрыт всегда испуг. Страх чувствует в себе

Тот, кто любит цветы, Тот, естественно, пулям не нравится. Пули — леди ревнивые. Стоит

Дай бог слепцам глаза вернуть и спины выпрямить горбатым. Дай бог быть богом хоть

Дремлет избушка на том берегу. Лошадь белеет на темном лугу. Криком кричу и стреляю,

Дорога в дождь — она не сладость. Дорога в дождь — она беда. И

Я, как поезд, что мечется столько уж лет между городом Да и городом Нет.

А снег повалится, повалится… и я прочту в его канве, что моя молодость повадится

Сказки, знаю нас — напрасно вы не молвитесь! Ведь недаром сон я помню до

Я представляю страх и обалденье, когда попало в Третье отделенье «На смерть Поэта»… Представляю

Есть пустота от смерти чувств и от потери горизонта, когда глядишь на горе сонно