Евгений Евтушенко

Спят на борту грузовики, спят краны. На палубе танцуют вальс бахилы, кеды. Все на

Ступал он трудно по отрогу над ледовитою рекой. Их было раньше, гордых, много, и

В большом платке, повязанном наспех поверх смешной шапчонки с помпонами, она сидела на жесткой

Владенья наши царственно-богаты, Их красоты не рассказать стиху: В них ручейки, деревья, поле, скаты

Нас в набитых трамваях болтает, Нас мотает одна маета, Нас метро то и дело

Виктору Бокову Пахнет засолами, пахнет молоком. Ягоды засохлые в сене молодом. Я лежу, чего-то

Не исчезай… Исчезнув из меня, развоплотясь, ты из себя исчезнешь, себе самой навеки изменя,

Разговорились люди нынче. От разговоров этих чад. Вслух и кричат, но вслух и хнычат,

Не писал тебе я писем, но не выдержал — пишу. От тебя я стал

Паровозный гудок, журавлиные трубы, и зубов холодок сквозь раскрытые губы. До свиданья, прости, отпусти,

Не понимать друг друга страшно — не понимать и обнимать, и все же, как

Итак, живу на станции Зима. Встаю до света — нравится мне это. В грузовике

Не понимаю, что со мною сталось? Усталость, может,- может, и усталость. Расстраиваюсь быстро и

Памяти Корнея Чуковского Вот лежит перед морем девочка. Рядом книга. На буквах песок. А

Не разглядывать в лупу эту мелочь и ту, как по летнему лугу, я по

Туманны Патриаршие пруды. Мир их теней загадочен и ломок, и голубые отраженья лодок видны

Смири гордыню — то есть гордым будь. Штандарт — он и в чехле не

Лежу, зажмурившись, в пустынном номере, и боль горчайшая, и боль сладчайшая. Меня, наверное, внизу

Любовь неразделенная страшна, но тем, кому весь мир лишь биржа, драка, любовь неразделенная смешна,

Нас не спасает крест одиночеств. Дух несвободы непобедим. Георгий Викторович Адамович, а вы свободны,

Меняю славу на бесславье, ну, а в президиуме стул на место теплое в канаве,

«Нет лет…» — вот что кузнечики стрекочут нам в ответ на наши страхи постаренья

За ухой, до слез перченной, сочиненной в котелке, спирт, разбавленный Печорой, пили мы на

Много слов говорил умудренных, много гладил тебя по плечу, а ты плакала, словно ребенок,

Нет, мне ни в чем не надо половины! Мне – дай все небо! Землю

Три женщины и две девчонки куцых, да я… Летел набитый сеном кузов среди полей

Я был наивный инок. Целью мнил одноверность на Руси и обличал пороки церкви, но

Ничто не сходит с рук: ни самый малый крюк с дарованной дороги, ни бремя

Под кожей у любого человека в комочке, называющемся сердце, есть целый мир, единственно достойный

Я голубой на звероферме серой, но, цветом обреченный на убой, за непрогрызной проволочной сеткой

О, нашей молодости споры, о, эти взбалмошные сборы, о, эти наши вечера! О, наше

Под невыплакавшейся ивой я задумался на берегу: как любимую сделать счастливой? Может, этого я

Мы те, кто в дальнее уверовал,— безденежные мастера. Мы с вами из ребра Гомерова,

Я публика, публика, публика, смотрю и чего-то жую. Я разве какое-то пугало? Я крови,

Андрею Вознесенскому Сюда, к просторам вольным, северным, где крякал мир и нерестился, я прилетел,

Мы живем, умереть не готовясь, забываем поэтому стыд, но мадонной невидимой совесть на любых

Могила, ты ограблена оградой. Ограда, отделила ты его от грома грузовых, от груш, от

Мы перед чувствами немеем, мы их привыкли умерять, и жить еще мы не умеем

Леониду Мартынову Окно выходит в белые деревья. Профессор долго смотрит на деревья. Он очень

Я бужу на заре своего двухколесного друга. Мать кричит из постели: «На лестнице хоть

Уронит ли ветер в ладони сережку ольховую, начнет ли кукушка сквозь крик поездов куковать,

Ходивший на Боброва с батею один из дерзких огольцов, послебобровскую апатию взорвал мальчишкою Стрельцов.

Когда я думаю о Блоке, когда тоскую по нему, то вспоминаю я не строки,

Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины над ширью пашен и полей и

Лифтерше Маше под сорок. Грызет она грустно подсолнух, и столько в ней детской забитости

Идут белые снеги, как по нитке скользя… Жить и жить бы на свете, но,

Все, ей-богу же, было бы проще и, наверно, добрей и мудрей, если б я

Возле Братска, в посёлке Анзёба, плакал рыжий хмельной кладовщик. Это страшно всегда до озноба,

Лучшие из поколения, цвести вам — не увядать! Вашего покорения бедам — не увидать!

Из воды выходила женщина, удивленно глазами кося. Выходила свободно, торжественно, молодая и сильная вся.

Соленые брызги блестят на заборе. Калитка уже на запоре. И море, дымясь, и вздымаясь,