Белла Ахмадулина

По улице моей который год звучат шаги — мои друзья уходят. Друзей моих медлительный

О друзья, лишь поэзия прежде, чем вы, прежде времени, прежде меня самого, прежде первой

Помню — как вижу, зрачки затемню веками, вижу: о, как загорело все, что растет,

Последний день живу я в странном доме, чужом, как все дома, где я жила.

Потом я вспомню, что была жива, зима была, и падал снег, жара стесняла сердце,

Предутренний час драгоценный спасите, свеча и тетрадь! В предсмертных потемках за сценой мне выпадет

Прекратим эти речи на миг, пусть и дождь свое слово промолвит и средь тутовых

Зачем? — да так, как входят в глушь осин, для тишины и праздности гулянья,

Пришла. Стоит. Ей восемнадцать лет. — Вам сколько лет? — Ответила: — Осьмнадцать. Многоугольник

Я говорю вам: научитесь ждать! Еще не все! Всему дано продлиться! Безмерных продолжений благодать

Прохожий, мальчик, что ты? Мимо иди и не смотри мне вслед. Мной тот любим,

Перед тем, как ступить на балкон, я велю тебе, богово чудо: пребывай в отчужденье

Прощай! Прощай! Со лба сотру воспоминанье: нежный, влажный сад, углубленный в красоту, словно в

Объятье — вот занятье и досуг. В семь дней иссякла маленькая вечность. Изгиб дороги

Родное — я помню немало родных и лиц, и предметов… Но сколько? Родное —

Я повторю: «Бежит, грохочет Терек». Кровопролитья древнего тщета и ныне осеняет этот берег: вот

С гор и холмов, ни в чем не виноватых, к лугам спешил я, как

Земля, он мертв. Себе его возьми. Тебе одной принадлежит он ныне. Как сеятели горестной

Сколько хлопьев с тех пор, сколько капель, сколько малых снежинок в снегу, сколько крапинок

Сад еще не облетал, только береза желтела. «Вот уж и август настал», — я

Я не скрипеть прошу калитку, я долго около стою. Я глажу тонкую калину по

Сперва дитя явилось из потемок небытия. В наш узкий круг щенок был приглашен для

I Что за погода нынче на дворе? А впрочем, нет мне до погоды дела

И встретились: бессмертья твоего прекрасная и мертвая громада и маленькое дерево граната, возникшее во

Как вникал я в твое многолетие, Мцхета. Прислонившись к тебе, ощущал я плечом мышцы

Не умерла, не предана земле. Ты — на земле живешь, как все. Но разве,

Только степи и снег. Торжество белизны совершенной. И безвестного путника вдруг оборвавшийся след. Как

Я видел белый цвет земли, где безымянный почерк следа водил каракули средь снега и

Шел дождь-это чья-то простая душа пеклась о платане, чернеющем сухо. Я знал о дожде.

Явиться утром в чистый север сада, в глубокий день зимы и снегопада, когда душа

В той давности, в том времени условном что был я прежде? Облако? Звезда? Не

Чиамария, Чиамария, отшумел этот дождик сполна. Ты такая смешная и маленькая. Чнамария, где ты

1 Со мной с утра не расставался Дождь. — О, отвяжись! — я говорила

Светает! И огненный шар раскаленный встает из-за моря… Скорее — знамена! Возжаждала воли душа

Друзья, победа и блаженство! О сновиденья произвола Художник ищет совершенства— неужто он его нашел?

Случилось так, что двадцати семи лет от роду мне выпала отрада жить в замкнутости

Смеясь, ликуя и бунтуя, в своей безвыходной тоске, в Махинджаури, под Батуми, она стояла

Снег аджаро-гурийских гор, моих гор родных. О, какой там большой простор, какой чистый родник!

Снегопад свое действие начал и еще до свершения тьмы Переделкино переиначил в безымянную прелесть

Улыбкой юности и славы чуть припугнув, но не отторгнув, от лени или для забавы

Сны о Грузии — вот радость! И под утро так чиста виноградовая сладость, осенявшая

…В этом мире, где осень, где розовы детские лица, где слова суеты одинокой душе

Собрались, завели разговор, долго длились их важные речи. Я смотрела на маленький двор, чудом

Вот паруса живая тень зрачок прозревший осеняет, и звон стоит, и зимний день крахмалом

Эта женщина минула, в холст глубоко вошла. А была она милая, молодая была. Прожила

Пластинки глупенькое чудо, проигрыватель-вздор какой, и слышно, как невесть откуда, из недр стесненных, из-под

Свирель поет печально, стройно, и птица напрягает мускулы. О, как задумчиво и строго акация

Так дурно жить, как я вчера жила, — в пустом пиру, где все мертвы

Татарка девушка, сыграй на желтом бубне, здесь, возле рынка, где кричит баран. Татарка девушка,

Тебе тринадцать лет. О старость этих двух рук моих! О добрый мир земной, где

Тень яблони живет на красивом лугу. Она дышит, пугливо меняет рисунок. Там же живет