Вера Полозкова

И когда вдруг ему казалось, что ей стало больше лет, Что она вдруг неразговорчива

И пока он вскакивает с кровати, еще нетрезвый, Борется в кухне с кофейной джезвой,

И триединый святой спецназ Подпевает мне, чуть фальшивя. Все, что не убивает нас, Просто

И тут он приваливается к оградке, грудь ходуном. Ему кажется, что весь мир стоит

Ну давай, давай, поиграй со мной в это снова. Чтобы сладко, потом бессильно, потом

Или, к примеру, стоял какой-нибудь поздний август, и вы уже Выпивали на каждого граммов

Рифмоплетство – род искупительного вранья. Так говорят с людьми в состояньи комы. Гладят ладони,

И я не знаю, что у тебя там – У нас тут солнышко партизанит,

Девочка – черный комикс, ну Птица Феникс, ну вся прижизненный анекдот. Девочка – черный

Жаль, такая милая, а туда же, где таких берут, их же нет в продаже;

Как на Верины именины Испекли мы тишины. Вот такой нижины, Вот такой вышины. И

Катя пашет неделю между холеных баб, до сведенных скул. В пятницу вечером Катя приходит

Когда-нибудь я отыщу ответ. Когда-нибудь мне станет цель ясна. Какая-нибудь сотая весна Откроет мне

вот сходит ночь по дальним крышам вниз, дороги стихли, стройки улеглись, луна свой грозный

Меня любят толстые юноши около сорока, У которых пуста постель и весьма тяжела рука,

Буду реветь, криветь, у тебя же ведь Времени нет знакомить меня с азами. Столько

квокка, выхухоль, тупайя с пряниками в рюкзаках в лес вошли, легко ступая, и пошли

Друг друговы вотчины – с реками и лесами, Долинами, взгорьями, взлетными полосами; Давай будем

Лето в городе, пыль столбом. Надо денег бы и грозу бы. Дни – как

Перевяжи эти дни тесемкой, вскрой, когда сделаешься стара: Калашник кормит блинами с семгой и

лучше йогурта по утрам только водка и гренадин. обещай себе жить без драм —

Я не то чтобы много требую – сыр Дор Блю Будет ужином; секс –

История болезни Голос – патокой жирной… Солоно… Снова снилось его лицо. Символ адова круга

P.S. И не то чтоб прямо играла кровь Или в пальцах затвердевал свинец, Но

мало ли кто приезжает к тебе в ночи, стаскивает через голову кожуру, доверяет тебе

– мама, правда, что игрушки оживают по ночам? кофе пьют, едят ватрушки? – нет,

Манипенни, твой мальчик, видно, неотвратим, словно рой осиный, Кол осиновый; город пахнет то мокрой

С ним ужасно легко хохочется, говорится, пьется, дразнится; в нем мужчина не обретен еще;

Мне бы только хотелось, чтобы (Я банальность скажу, прости) Солнце самой высокой пробы Озаряло

И сердце моё горячо, и уста медовы, А все-таки не заплачут обо мне мои

мой великий кардиотерапевт, тот, кто ставил мне этот софт, научи меня быть сильнее, чем

Моя мама в Турции с прошлой ночи. Я теперь беру за нее газеты. Гулко

мы с мамой стояли и молча смотрели как снег опоздал и западал в апреле.

над водою тишина легче пуха и пшена. утки, как же нам такая красота разрешена?

Надо было поостеречься. Надо было предвидеть сбой. Просто Отче хотел развлечься И проверить меня

Что еще тебе рассказать? Надо жить у моря, мама, надо делать, что нравится, и

Сайде – на чай Свиться струйкой водопроводной – Двинуть к морю до холодов. Я

Погляди: моя реальность в петлях держится так хлипко – Рухнет. Обхвачу колени, как поджатое

Мой добрый Бузин, хуже нет, Когда перестают смеяться: Так мы комический дуэт Из дурочки

Никогда не тревожь того, кто лежит на дне. Я песок, и большое море лежит

Живет моя отрада в высоком терему, А в терем тот высокий нет хода никому.

Он вышел и дышит воздухом, просто ради Бездомного ноября, что уткнулся где-то В колени

Ну и что, у Борис Борисыча тоже много похожих песен. И от этого он

В трубке грохот дороги, смех, «Я соскучился», Бьорк, метель. Я немного умнее тех, С

Очень спокойно, мелочью не гремя, Выйти навстречу, пальчиками тремя Тронув курок, поближе стрелять к

На пляже «Ривьера» лежак стоит сорок гривен. У солнышка взгляд спокоен и неотрывен, Как

Вечер душен, мохито сладок, любовь навек. Пахнет йодом, асфальтом мокрым и мятной Wrigley. Милый

Город носит в седой немытой башке гирлянды И гундит недовольно, как пожилая шлюха, Взгромоздившись

Одному мальчику, чтобы ему не было так холодно. Мое солнце, и это тоже ведь

Да не о чем плакать, Бога-то не гневи. Не дохнешь — живи, не можешь

Никто из нас не хорош, и никто не плох. Но цунами как ты всегда