Петр Вяземский

К усопшим льнет, как червь, Фиглярин неотвязный. В живых ни одного он друга не

О ты, который нам явить с успехом мог И своенравный ум и беспорочный слог,

Что делает в деревне дальной Совсем не сельская вдова? Какие головы кружит в глуши

Все росказни мои вы назовете бредомъ Согласенъ, спора нетъ; и я за вами следомъ

Я у тебя в гостях, Языков! Я в княжестве твоих стихов, Где эхо не

К чему, скажите ради бога, Журнальный Марс восстал с одра И барабанная тревога Гусиных

Цып! цып! сердитые малютки! Вам злиться право не под стать, Скажите: стоило-ль из шутки

Как «Андромахи» перевод Известен стал у стикских вод, И наших дней Прадон прославился и

Как мастерски пророков злых подсел Рифмач, когда себя в печать отправил; Им вопреки, он

Как много слез, какое горе В запасе на сердечном дне! Так ужасы таятся в

Как ни придешь к нему, хоть вечером, хоть рано, А у него уж тут

Как спорить с Полевым, когда сей критик чуткий Рассудит, охая, что я тяжел на

Как свеж, как изумрудно мрачен В тени густых своих садов, И как блестящ, и

Даром что из влажных недр Словно гриб вскочил Петрополь, Здесь — с востока древний

Картузов другом просвещенья В листках провозгласил себя. О времена! О превращенья! Вот каковы в

Картузов — сенатор, Картузов — куратор, Картузов — поэт. Везде себе равен, Во всем

(Партизану-поэту) Какой-то умник наше тело С повозкой сравнивать любил, И говорил всегда: «В том

Казалось мне: теперь служить могу, На здравый смысл, на честь настало время И без

Kennst du das Land, {1} wo blunt Oranienbaum? {2} Kennst du das Land, где

На М. Дмитриева Клеврет журнальный, аноним, Помощник презренный ничтожного бессилья, Хвалю тебя за то,

У авторов приязнь со всячиной ведется. «Росслав твой затвердил: «Я росс, я росс, я

Княжнин! К тебе был строг судеб устав, И над тобой сшутил он необычно: «Вадим»

Когда беседчикам Державин пред концом, Жилища своего не завещал в наследство, Он знал их

Когда утихнут дни волненья И ясным дням придет чреда, Рассеется звездой спасенья Кровавых облаков

Когда я был душою молод, С восторгом пел я первый снег; Зимы предвестник, первый

Комар твой не комар, а разве клоп вонючий; Комар — остряк, шалун, и бойкий

Костыль — Вам дар небес: любите Ваш костыль! Он был для Вас судьбы полезною

Сорвавшейся с пера ошибкою моею Живете, скромники, вы несколько уж лет; Я вашей трезвости

Кто будет красть стихи твои? Давно их в Лете утопили; Иль — их, забывшися,

Кто вождь у нас невеждам и педантам? Кто весь иссох из зависти к талантам?

Куда девались вы с своим закатом ясным, Дни бодрой старости моей! При вас ни

Куда летишь? К каким пристанешь берегам, Корабль, несущий по волнам Судьбы великого народа? Что

Хотите ль вы в душе проведать думы, Которым нет ни образов, ни слов, —

Когда в груди твоей — созвучий Забьет таинственный родник И на чело твое из

Сознаться должен я, что наши хрестоматы Насчет моих стихов не очень тороваты. Бывал и

Лукавый рок его обчел: Родился рано он и поздно, Жизнь одиночную прошел Он с

Любить. Молиться. Петь. Святое назначенье Души, тоскующей в изгнании своем, Святого таинства земное выраженье,

[На А. А. Шаховского] Сбылось мое пророчество пред светом: Обмолвился Гашпар и за мои

Здравствуй, в белом сарафане Из серебряной парчи! На тебе горят алмазы, Словно яркие лучи.

Михаил Дмитриев! Теперь ты вовсе чист: Клеврет твой — Писарев и Каченовский — барин,

Мне не к лицу шутить, не по душе смеяться, Остаться должен я при немощи

Мне нужны воздух вольный и широкий, Здесь рощи тень, там небосклон далекий, Раскинувший лазурную

Пусть всё идет своим порядком Иль беспорядком — всё равно! На свете — в

Научи меня молиться, Добрый ангел, научи! Уст твоих благоуханьем Чувства черствые смягчи! Да во

«По милости твоей я весь насквозь расколот. — Кирпич пенял гвоздю, — за что

Благодарю вас за письмо, Ума любезного трюмо, О вы, которые издавна Екатерина Николавна, По-русски

Моя вечерняя звезда, Моя последняя любовь! На потемневшие года Приветный луч пролей ты вновь!

Между Харибдою и Сциллой Немилосердный рок Россию волновал. Погибшую ждал плен унылый, Спасенную —

На книгу с белыми листами Всегда с раздумием смотрю: То будущий их смысл пытливыми

На людской стороне, На жилом берегу, Грустно мне, тошно мне И сказать не могу.

У Каченовского в лакейской Он храбро петушится вслух: Быть так! Но если он петух,