Ольга Берггольц
Эй, солдат, смелее в путь-дорожку! Путь-дорожка огибает мир. Все мы дети Оловянной Ложки, и
Есть на земле Московская застава. Ее от скучной площади Сенной проспект пересекает, прям, как
Колеблет зной холмов простор, земля чадит вечерней мятой. Орел распластанный, крылатый висит, качаясь между
Галдарейка, рыжеватый снег, небо в наступившем декабре, хорошо и одиноко мне на заставском замершем
Мне старое снилось жилище, где раннее детство прошло, где сердце, как прежде, отыщет приют,
Мой друг пришел с Синявинских болот на краткий отдых, сразу после схватки, еще не
Что я делаю?! Отпускаю завоеванного, одного, от самой себя отрекаюсь, от дыхания своего… Не
Отчаяния мало. Скорби мало. О, поскорей отбыть проклятый срок! А ты своей любовью небывалой
Чуж-чуженин, вечерний прохожий, хочешь — зайди, попроси вина. Вечер, как яблоко, — свежий, пригожий,
У Фонтанного дома, у Фонтанного дома, у подъездов, глухо запахнутых, у резных чугунных ворот
Вот город, я и дом — на горизонте дым за сорокаминутным расстояньем… Сады прекрасные,
…Девочка за Невскою заставой, та, что пела, счастия ждала, знаешь, ты судить меня не
Печаль войны все тяжелей, все глубже, все горестней в моем родном краю. Бывает, спросишь
Должно быть, молодости хватает, душа, наверно, еще легка — если внезапная наступает на жажду
Есть время природы особого света, неяркого солнца, нежнейшего зноя. Оно называется бабье лето и
…Мы шли на фронт по улицам знакомым, припоминали каждую, как сон: вот палисад отеческого
…А балку недаром Солянкой назвали. Здесь речка когда-то жила, хорошея. Жила, но исчезла: ее
Его ввели в германский штаб, и офицер кричал: — Где старший брат? Твой старший
Достигшей немого отчаянья, давно не молящейся богу, иконку ‘Благое Молчание’ мне мать подарила в
В небе грозно бродят тучи, закрываю Данте я… В сумрак стройный и дремучий входит
1 Сама я тебя отпустила, сама угадала конец, мой ласковый, рыженький, милый, мой первый,
В предутрии деревня, лесная сторона. И слухом самым древним бессонница полна. Пыхтят и мреют
Это всё неправда. Ты любим. Ты навек останешься моим. Ничего тебе я не прощу.
Весной сорок второго года множество ленинградцев носило на груди жетон — ласточку с письмом
Илье Эренбургу 1 Забыли о свете вечерних окон, задули теплый рыжий очаг, как крысы,
А церковь всеми гранями своими такой прекрасной вышла, что народ ей дал свое —