Давид Самойлов

Как тебе живется, королева Анна, В той земле, во Франции чужой? Неужели от родного

У зим бывают имена. Одна из них звалась Наталья. И было в ней мерцанье,

И ветра вольный горн, И речь вечерних волн, И месяца свеченье, Как только стали

Внезапно в зелень вкрался красный лист, Как будто сердце леса обнажилось, Готовое на муку

Не для меня вдевают серьги в ушки И в зеркало глядятся. О милая, обмана

И вот однажды ночью Я вышел. Пело море. Деревья тоже пели. Я шел без

Круг любви распался вдруг, День какой-то полупьяный. У рябины окаянной Покраснели кисти рук. Не

Не надо срезанных тюльпанов! Пускай цветы растут на клумбах, Не увядая в дымных клубах

И всех, кого любил, Я разлюбить уже не в силах! А легкая любовь Вдруг

Стоишь, плечами небо тронув, Превыше помыслов людских, Превыше зол, превыше тронов, Превыше башен городских.

Не торопи пережитого, Утаивай его от глаз. Для посторонних глухо слово И утомителен рассказ.

И жалко всех и вся. И жалко Закушенного полушалка, Когда одна, вдоль дюн, бегом

Кто двигал нашею рукой, Когда ложились на бумаге Полузабытые слова? Кто отнимал у нас

Не увижу уже Красногорских лесов, Разве только случайно. И знакомой кукушки, ее ежедневных, часов

Рано утром приходят в скверы Одинокие злые старухи, И скучающие рантьеры На скамейках читают

Для себя, а не для другого Я тебя произвел на свет… Произвел для грозного

Я, Шварц Бертольд, смиреннейший монах, Презрел людей за дьявольские нравы. Я изобрел пылинку, порох,

Заходите, пожалуйста. Это Стол поэта. Кушетка поэта. Книжный шкаф. Умывальник. Кровать. Это штора —

Я разлюбил себя. Тоскую От неприязни к бытию. Кляну и плоть свою людскую, И

Везде холера, всюду карантины, И отпущенья вскорости не жди. А перед ним пространные картины

Мария была курчава. Толстые губы припухли. Она дитя качала, Помешивая угли. Потрескавшейся, смуглой Рукой

Был ливень. И вызвездил крону. А по иссякании вод, Подобно огромному клену, Вверху замерцал

Была туманная луна, И были нежные березы… О март-апрель, какие слезы! Во сне какие

Не белый цвет и черный цвет Зимы сухой и спелой — Тот день апрельский

Чет или нечет? Вьюга ночная. Музыка лечит. Шуберт. Восьмая. Правда ль, нелепый Маленький Шуберт,—

Отцы поднимают младенцев, Сажают в моторный вагон, Везут на передних сиденьях Куда-нибудь в цирк

Да, мне повезло в этом мире Прийти и обняться с людьми И быть тамадою

Давай поедем в город, Где мы с тобой бывали. Года, как чемоданы, Оставим на

Стихи читаю Соколова — Не часто, редко, иногда. Там незаносчивое слово, В котором тайная

I Дельвиг… Лень… Младая дева… Утро… Слабая метель… Выплывает из напева Детской елки канитель.

Дай выстрадать стихотворенье! Дай вышагать его! Потом. Как потрясенное растенье, Я буду шелестеть листом.

Действительно ли счастье — краткий миг И суть его — несовершенство, И правы ль

Исчерпан разговор. Осточертели речи. Все ясно и наглядно. Уходят наши дни и задувают свечи,

А мне приснился сон, Что Пушкин был спасён Сергеем Соболевским…. Его любимый друг С

А слово — не орудье мести! Нет! И, может, даже не бальзам на раны.

Ах, наверное, Анна Андревна, Вы вовсе не правы. Не из сора родятся стихи, А

Давайте каждый день приумножать богатство Апрельской тишины в безлиственном лесу. Не надо торопить. Не

Цель людей и цель планет К Богу тайная дорога. Но какая цель у Бога?